И затем: "Это только сравнение". Для него. Но для того, кто слышал рассказ Истоцкого, это не только сравнение. "Хорошо, что Кантов не был на Базе и не видел того, что видели мы". "Я думаю так, как будто его виновность доказана". Он понял, что хитрит с собственной логикой. "Да, его виновность можно уже считать почти доказанной. Но как я ему скажу об этом? Как ему скажет об этом Совет? "Вы виновны по статье семнадцатой, параграфы седьмой и восьмой". А он слушает информсводки и знает, сколько людей погибло от асфиксии-Т... Что он сделает, узнав о своей вине? После такого нельзя ни жить, ни умереть. Нужно сделать что-то огромное, чтобы искупить вину. Нет, это абсурд! Чем можно искупить смерть людей? Даже если принести человечеству новое знание или новое умение, это не снимет вины перед мертвыми и перед теми, кому они были дороги. Искупления нет. И все же ему придется жить. Он мог бы и не запрашивать Совет, притвориться, что не подозревает ни о чем или не знает законов. Но он воспользуется своим правом знать. И тогда..." Павел Петрович принял срочный вызов по видеофону. Он ответил позывными и включил прием. На экране возникло лицо доктора Лусерского. Павел Петрович понял все еще до того, как доктор успел раскрыть рот. И доктор увидел, что он все понял. Сказал поспешно: - Она жива. Слова больше не имели смысла для Павла Петровича. Доктору следовало сказать "еще жива". - У нее асфиксия-Т?- спросил Павел Петрович. - Да,- ответил доктор, не глядя на него, думая: "Никакие утешения тут не помогут. Ни к чему. Он знает, что это за болезнь". - Я хочу ее видеть. Врач понял, чего он хочет, но притворился, будто не понимает: - Разрешаю вызов. - Я хочу к ней. - Это исключено. Постановление Совета. Павел Петрович помнит. Он сам голосовал за это. Меры, предложенные Медцентром: полная изоляция больных, кремация трупов. "Иначе асфиксию-Т не остановить",- сказал представитель Медцентра, и Павел Петрович согласно кивнул головой.